Max Sher (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} abel_djassi) wrote,@ 2009-10-16 15:32:00 |
|
... c Краслага нам не выехать
От центра Красноярска поселок Николаевку отделяет Транссиб и бетонная стена вдоль полосы отчуждения железной дороги. До революции это было рабочее предместье, названное, кстати, по выражению местной газеты начала ХХ века, «из чувства верноподданнической признательности за дарованную железную дорогу державным именем Августейшего Монарха». Сегодняшняя Николаевка – своеобразное гетто, в котором «компактно» обитает уголовный люд. С некоторых пор в Николаевке живет «благочестивый разбойник» Андрей Перец. Чтобы его найти, достаточно спросить любого на улице – сразу покажут его дом.
Прошлое Перца туманно. Несколько судимостей за разбой, большой лагерный стаж. Сейчас давно уже на свободе. Во время одного из своих сроков Перец предложил построить на зоне церковь и добился этого. Потом, освободившись, познакомился с отцом Валерием Солдатовым, который тогда возглавлял епархиальный отдел по работе с заключенными, начал работать у него в храме, носил подрясник, все чин по чину, и батюшка даже поселил его в своей общаге. Сегодня все это в прошлом. По каким-то одному ему ведомым причинам Перец вернулся в свой мир, в привычную среду, хотя с тяжкими преступными намерениями вроде завязал. Теперь он хозяин «малины», куда может придти любой освободившийся из мест заключения, чтобы получить на какое-то время кров и стол и решить, что делать дальше. На Пасху Андрей все же приходит к отцу Валерию причащаться, и в последний раз подарил ему яйцо с трогательной надписью фломастером: «Бате от Перца, Хохла и Валентóса».
Жизнь бывшего уголовника - непрерывная борьба за выживание. Недавно дом Перца наполовину выгорел – кто-то бросил во двор бутылки с зажигательной смесью. «Ничего, я как Иов Многострадальный, утерся и иду по жизни дальше», - говорит он. Потом неподалеку нашли труп, и милиция, по его словам, тут же попыталась «повесить» все на него – еле отбился. Разумеется, все разговоры – о несправедливости «системы» и вечном сопротивлении ей.
Общаясь с бывшими заключенными на их «территории», приходишь к парадоксальному выводу. В условиях, когда социальная ткань российского общества разорвана, когда социум дезорганизован, когда в нем почти нет доверия, социальной солидарности и взаимопомощи, уголовная среда остается едва ли не единственным слоем общества, где все это пока сохраняется, хоть и в своеобразной форме. Кроме того, если не считать профессиональных юристов, люди с судимостями оказываются наиболее юридически подкованными гражданами страны, готовыми бороться за свои права до конца. При этом природа уголовных взаимоотношений, воровской жаргон, культура и бытовые привычки давно выплеснулись за ворота зон и тюрем и вошли в кровь и плоть российского государства и общества. Все ведь из зоны: неформальные иерархии, культ силы и денег, недоверие и подозрительность, беспутный гедонизм, выливающийся в алкоголизм и наркоманию. Но здесь снова парадокс: общество, впитавшее уголовную культуру и замашки и считающее блатные песни своими, тем не менее, не выработало и, очевидно, не желает вырабатывать никаких мер социальной реинтеграции тех, кто выходит из мест заключения. «Проблемы никому не нужны», - ответил один бизнесмен на вопрос, готов ли он брать на работу бывших зэков. Его можно понять. Уголовная психология такова, что человек, считающий себя частью преступного мира, не будет вкалывать за скромную зарплату, если перед ним замаячит перспектива легких денег и красивой (по его представлениям) жизни. Круг замыкается: общественных или государственных структур, которые бы социализировали уголовников, нет, а те, что есть, существуют скорее для галочки. Некоторые уголовники, может, и хотели бы вернуться в общество и сойти с преступной дорожки, но на нищенские зарплаты дворников, которые им могут предложить на бирже труда, они не согласны. Выйдя за тюремную ограду, они сталкиваются с невидимой стеной отчуждения, и поэтому вынуждены искать поддержку у себе подобных, чтобы выжить.
Как красноярскую Николаевку отделяет от города бетонная стена, так и уголовники существуют в своем параллельном анархическом мире. Матерная присказка («В рот мента не вы…ть, с Краслага нам не выехать»), наколотая на ногах у Перца, хорошо отражает эту реальность. Наколку уже не вывести, как не вырвать Перца и «постояльцев» его малины из уголовной среды. Мало того, в условиях деградации государственных институтов и продолжающегося закручивания гаек криминал вновь становится привлекательной формой социального протеста, а иногда и средством элементарного выживания. Отсутствие возможностей и навыков мирного и цивилизованного отвода социального напряжения толкает многих на преступления.
Друзьям-фотографам: мне самому эти фотографии не нравятся, но я решил вывесить эту историю, чтобы попытаться сделать шаг от этого визуального языка в сторону каких-то других изображений. Хочется чего-то совсем иного. Пишите ваши мнения, мне они нужны 8-).
«Чем быть святым, так лучше жить в неволе»
Икона в доме Андрея Перца.
Николаевка до революции была рабочим предместьем Красноярска. Сегодня это район компактного проживания лиц с уголовным прошлым и настоящим. От центра города Николаевку – своеобразное гетто - отделяет Транссиб и бетонная стена, возведенная вдоль полосы отчуждения железной дороги.
Женя, жительница Николаевки. Мать Жени, у которой кроме нее еще двое детей, работает на железной дороге уборщицей, живет с недавно освободившимся особо опасным рецидивистом.
Андрей Перец, хозяин «малины» - места, куда освободившиеся из заключения могут придти и жить какое-то время, решая, что делать дальше.
Часовня на Караульной горе в Красноярске известна всей России, но не потому что все читали житие Параскевы Пятницы, которой она посвящена; просто часовня изображена на десятирублевках.
Колония строгого режима №6 расположена прямо посреди одного из жилых районов Красноярска. На закате советской власти (в октябре 1991 г.) здесь произошел масштабный бунт с захватом заложников и жертвами. Заключенные больше месяца удерживали власть в колонии, захватив оружие у персонала. С красноярской «шестерки» началась целая волна тюремных бунтов, прокатившаяся по стране в момент распада СССР.
Эдуард, рецидивист и кольщик (специалист по нанесению наколок), 39 лет, из них больше половины - в местах заключения.
Николаевка
Отец Валерий Солдатов когда-то возглавлял епархиальный отдел по работе с заключенными. Андрей Перец работал у него в храме, носил подрясник. Затем их пути разошлись. Батюшка считает, что закоренелых уголовников исправить практически невозможно. «Может быть, у кого-то получилось, у меня – нет».
Привокзальная площадь в Красноярске. Вокзалы были и остаются местом притяжения уголовного люда. Проезжающим по Транссибу солдатам и туристам, например, здесь предложат ганджубас - якобы гашиш, который на самом деле не более чем смесь высушенной жевательной резинки, пепла и табака.
Енисей за годы советской власти видел тысячи этапов заключенных, которых по нему отправляли в Норильск и другие северные подразделения ГУЛАГа.
Саня Громадский, 41 год. Участник бунта заключенных в красноярской колонии строгого режима №6 в октябре 1991 г. Громадский – это не фамилия, а кличка: один из своих сроков отбывал в колонии в глухом сибирском поселке Громадск.
Граффити с криминальным подтекстом в центре Красноярска.
В николаевской «малине» освободившиеся из мест заключения могут найти приют на какое-то время, пока решат, что делать дальше.
Тропинка от вокзала в Николаевку проходит вдоль бетонной стены, отделяющей поселок – своеобразное гетто - от железной дороги и центра города.
Рука кольщика.
Красноярское кладбище Бадалык – последнее пристанище многих «бойцов» и «авторитетов», которые полегли в криминальной войне середины 1990-х гг.
Перец и Валентóс.
Нехитрый быт воровской «малины».
«В рот мента не в…ть, с Краслага нам не выехать».
Сибирский пейзаж.
Бадалык.
От центра Красноярска поселок Николаевку отделяет Транссиб и бетонная стена вдоль полосы отчуждения железной дороги. До революции это было рабочее предместье, названное, кстати, по выражению местной газеты начала ХХ века, «из чувства верноподданнической признательности за дарованную железную дорогу державным именем Августейшего Монарха». Сегодняшняя Николаевка – своеобразное гетто, в котором «компактно» обитает уголовный люд. С некоторых пор в Николаевке живет «благочестивый разбойник» Андрей Перец. Чтобы его найти, достаточно спросить любого на улице – сразу покажут его дом.
Прошлое Перца туманно. Несколько судимостей за разбой, большой лагерный стаж. Сейчас давно уже на свободе. Во время одного из своих сроков Перец предложил построить на зоне церковь и добился этого. Потом, освободившись, познакомился с отцом Валерием Солдатовым, который тогда возглавлял епархиальный отдел по работе с заключенными, начал работать у него в храме, носил подрясник, все чин по чину, и батюшка даже поселил его в своей общаге. Сегодня все это в прошлом. По каким-то одному ему ведомым причинам Перец вернулся в свой мир, в привычную среду, хотя с тяжкими преступными намерениями вроде завязал. Теперь он хозяин «малины», куда может придти любой освободившийся из мест заключения, чтобы получить на какое-то время кров и стол и решить, что делать дальше. На Пасху Андрей все же приходит к отцу Валерию причащаться, и в последний раз подарил ему яйцо с трогательной надписью фломастером: «Бате от Перца, Хохла и Валентóса».
Жизнь бывшего уголовника - непрерывная борьба за выживание. Недавно дом Перца наполовину выгорел – кто-то бросил во двор бутылки с зажигательной смесью. «Ничего, я как Иов Многострадальный, утерся и иду по жизни дальше», - говорит он. Потом неподалеку нашли труп, и милиция, по его словам, тут же попыталась «повесить» все на него – еле отбился. Разумеется, все разговоры – о несправедливости «системы» и вечном сопротивлении ей.
Общаясь с бывшими заключенными на их «территории», приходишь к парадоксальному выводу. В условиях, когда социальная ткань российского общества разорвана, когда социум дезорганизован, когда в нем почти нет доверия, социальной солидарности и взаимопомощи, уголовная среда остается едва ли не единственным слоем общества, где все это пока сохраняется, хоть и в своеобразной форме. Кроме того, если не считать профессиональных юристов, люди с судимостями оказываются наиболее юридически подкованными гражданами страны, готовыми бороться за свои права до конца. При этом природа уголовных взаимоотношений, воровской жаргон, культура и бытовые привычки давно выплеснулись за ворота зон и тюрем и вошли в кровь и плоть российского государства и общества. Все ведь из зоны: неформальные иерархии, культ силы и денег, недоверие и подозрительность, беспутный гедонизм, выливающийся в алкоголизм и наркоманию. Но здесь снова парадокс: общество, впитавшее уголовную культуру и замашки и считающее блатные песни своими, тем не менее, не выработало и, очевидно, не желает вырабатывать никаких мер социальной реинтеграции тех, кто выходит из мест заключения. «Проблемы никому не нужны», - ответил один бизнесмен на вопрос, готов ли он брать на работу бывших зэков. Его можно понять. Уголовная психология такова, что человек, считающий себя частью преступного мира, не будет вкалывать за скромную зарплату, если перед ним замаячит перспектива легких денег и красивой (по его представлениям) жизни. Круг замыкается: общественных или государственных структур, которые бы социализировали уголовников, нет, а те, что есть, существуют скорее для галочки. Некоторые уголовники, может, и хотели бы вернуться в общество и сойти с преступной дорожки, но на нищенские зарплаты дворников, которые им могут предложить на бирже труда, они не согласны. Выйдя за тюремную ограду, они сталкиваются с невидимой стеной отчуждения, и поэтому вынуждены искать поддержку у себе подобных, чтобы выжить.
Как красноярскую Николаевку отделяет от города бетонная стена, так и уголовники существуют в своем параллельном анархическом мире. Матерная присказка («В рот мента не вы…ть, с Краслага нам не выехать»), наколотая на ногах у Перца, хорошо отражает эту реальность. Наколку уже не вывести, как не вырвать Перца и «постояльцев» его малины из уголовной среды. Мало того, в условиях деградации государственных институтов и продолжающегося закручивания гаек криминал вновь становится привлекательной формой социального протеста, а иногда и средством элементарного выживания. Отсутствие возможностей и навыков мирного и цивилизованного отвода социального напряжения толкает многих на преступления.
Друзьям-фотографам: мне самому эти фотографии не нравятся, но я решил вывесить эту историю, чтобы попытаться сделать шаг от этого визуального языка в сторону каких-то других изображений. Хочется чего-то совсем иного. Пишите ваши мнения, мне они нужны 8-).
«Чем быть святым, так лучше жить в неволе»
Икона в доме Андрея Перца.
Николаевка до революции была рабочим предместьем Красноярска. Сегодня это район компактного проживания лиц с уголовным прошлым и настоящим. От центра города Николаевку – своеобразное гетто - отделяет Транссиб и бетонная стена, возведенная вдоль полосы отчуждения железной дороги.
Женя, жительница Николаевки. Мать Жени, у которой кроме нее еще двое детей, работает на железной дороге уборщицей, живет с недавно освободившимся особо опасным рецидивистом.
Андрей Перец, хозяин «малины» - места, куда освободившиеся из заключения могут придти и жить какое-то время, решая, что делать дальше.
Часовня на Караульной горе в Красноярске известна всей России, но не потому что все читали житие Параскевы Пятницы, которой она посвящена; просто часовня изображена на десятирублевках.
Колония строгого режима №6 расположена прямо посреди одного из жилых районов Красноярска. На закате советской власти (в октябре 1991 г.) здесь произошел масштабный бунт с захватом заложников и жертвами. Заключенные больше месяца удерживали власть в колонии, захватив оружие у персонала. С красноярской «шестерки» началась целая волна тюремных бунтов, прокатившаяся по стране в момент распада СССР.
Эдуард, рецидивист и кольщик (специалист по нанесению наколок), 39 лет, из них больше половины - в местах заключения.
Николаевка
Отец Валерий Солдатов когда-то возглавлял епархиальный отдел по работе с заключенными. Андрей Перец работал у него в храме, носил подрясник. Затем их пути разошлись. Батюшка считает, что закоренелых уголовников исправить практически невозможно. «Может быть, у кого-то получилось, у меня – нет».
Привокзальная площадь в Красноярске. Вокзалы были и остаются местом притяжения уголовного люда. Проезжающим по Транссибу солдатам и туристам, например, здесь предложат ганджубас - якобы гашиш, который на самом деле не более чем смесь высушенной жевательной резинки, пепла и табака.
Енисей за годы советской власти видел тысячи этапов заключенных, которых по нему отправляли в Норильск и другие северные подразделения ГУЛАГа.
Саня Громадский, 41 год. Участник бунта заключенных в красноярской колонии строгого режима №6 в октябре 1991 г. Громадский – это не фамилия, а кличка: один из своих сроков отбывал в колонии в глухом сибирском поселке Громадск.
Граффити с криминальным подтекстом в центре Красноярска.
В николаевской «малине» освободившиеся из мест заключения могут найти приют на какое-то время, пока решат, что делать дальше.
Тропинка от вокзала в Николаевку проходит вдоль бетонной стены, отделяющей поселок – своеобразное гетто - от железной дороги и центра города.
Рука кольщика.
Красноярское кладбище Бадалык – последнее пристанище многих «бойцов» и «авторитетов», которые полегли в криминальной войне середины 1990-х гг.
Перец и Валентóс.
Нехитрый быт воровской «малины».
«В рот мента не в…ть, с Краслага нам не выехать».
Сибирский пейзаж.
Бадалык.
